Сорок шесть.

Матвея Пухова я знаю очень давно, ещё со школы. Он был старше меня на два года, хотя разделял нас всего один класс. Просто я пошел в школу чуть раньше, а он – чуть позже.

Школа была, как говорят сегодня, элитарная, классы небольшие, без параллельных, поэтому даже старшие общались с младшими, что в обычных школах наблюдается редко. С «Мотей», так обычно звали Матвея, мы не были дружны, но всегда здоровались, солидно, «по мужски», пожимая руки. Матвей вообще, всегда производил впечатление человека не очень компанейского. Даже в общих играх, типа футбола, он предпочитал стоять на воротах. Домой он тоже всегда уходил один. Но с ним все считались и уважали. Даже те, кто был ещё старше по классам.

Путь выпускников нашей школы с английским уклоном, как и для немногих других подобных школ начала семидесятых годов двадцатого века, был достаточно накатан. Московский институт международных отношений, в худшем случае – «Инъяз», дальше МИД, дипслужба или что-то подобное. Редко кто отходил к технике или ещё куда. Но в ВУЗы поступали практически стопроцентно и с первого раза. Сам аттестат нашей школы внушал доверие, да и знания были соответствующие. Поэтому с улицы к нам попасть было, скорее всего, невозможно. Тот, кто учился в таких спецшколах периода расцвета советского застоя, прекрасно меня поймёт. Но, вернусь к истории Матвея Пухова.

После летних каникул я пришел в свой девятый класс. Но ни на первой линейке, ни через неделю – Матвея не увидел. В его десятом, тогда выпускном, классе и так было всего семнадцать человек, а осталось шестнадцать. Наконец я узнал, что он ушёл. Куда, почему? Его одноклассники только выдвигали теории, одна другой невероятнее, но скоро про него забыли. Я, чаще всего, проживал у бабушки, в районе Никитских ворот, откуда до нашей школы надо было ехать почти час. Хотя совсем рядом была другая школа, из тех, которые называли «рабоче-крестьянскими». То-есть – обычными, после которых шли в армию, ПТУ, на заводы. Эти школы такие, как я, обходили стороной, потому что там могли подойти и, поиздевавшись, отнять деньги, жвачку и т.д. Но сталкиваться всё-таки приходилось. И вот, в январе-феврале, в общем, зимой, я напоролся на такую школьную компанию. Я противно трусил, начал уже доставать деньги из своей, модной тогда, куртки… Но тут от ограды этой школы отделилась фигура, рослый парень подошёл к компании, что-то тихо сказал, меня отпустили и я узнал Матвея. Он очень вырос за те полгода, что мы не виделись, и отпустил волосы. Мы поздоровались и пошли вместе. Я узнал, что они с мамой и отчимом переехали сюда, а он перешёл в эту простую школу. Я понял, что и здесь к нему прислушивались, судя по тому, как меня сразу оставили в покое.

Я не мог не поинтересоваться, почему он ушёл из нашей школы, учился он, насколько я помнил, вполне достойно, мог бы ездить, я же езжу, тем более, что оставался ему всего год. «А зачем?», - спросил он: «Время терять?». Я не нашёлся, что ответить. Скорее всего, мы так бы и расстались, но тут он зацепился за бордюр и оторвал подошву на зимнем ботинке. Причём, серьёзно оторвал, почти до половины. Дом моей бабушки был в ста метрах, а ему идти было ещё довольно, причём через улицу Герцена, теперь снова, Никитская, и Никитские ворота, там , где много людей. А наш сосед, пенсионер из «коммуналки» на нашей лестничной клетке, был сапожник. Бабушки в это время дома обычно не было, и мы пошли ко мне. Сосед взял ботинок и попросил подождать. Я заварил чаю, сделал бутерброды и даже, помнится, рискнул налить по рюмке бабушкиного ликёра, надеясь, что она не заметит. И вдруг Матвей разговорился. Потом для меня это долго оставалось загадкой – почему. До тех, пока он мне сам не объяснил. Но случилось это много позже.

А тогда он начал очень спокойно и, неожиданно подробно, отвечать на мои вопросы. Как он собирается поступать, куда? Из такой школы куда-либо поступить – проблема. Тем более – в солидное место. Как же будущее, карьера, заграница? Так можно и в армию загреметь, два года угробить. А с его ростом – и во флоте все три… И тут я услышал нечто непонятное и невероятное. Говорил он не мне, а, как бы рассуждая, сам с собой, ещё раз проверяя – верно ли всё то, что он решил. Вот, вкратце, его ответы:

Зачем ему всё это? Что в итоге? Пахать с утра до вечера на престижном месте, чтобы в шестьдесят уйти на почётную пенсию, которой всё равно не будет хватать? Или держаться на работе из последних сил, пока не откинешь копыта? На детей времени не будет, вырастет отдельно один или, в лучшем случае, двое, будут смотреть на тебя как на ископаемое, заходить, когда вырастут, раз в полгода, из вежливости. Тоже, в лучшем случае. И будут думать, как бы скорее уйти. После шестидесяти ни сил, ни здоровья не будет. И что? Сидеть на дачке, брюзжать, болеть? Смысл? Он уже не раз всё это видел, думал об этом. А когда, очередной раз, съездил к родному отцу на дачу – уверился окончательно. Тоска смертная. Жена у отца старая, страшная, вредная и подкожная. Их общая дочь, он понял, вообще к ним ни ногой. Третий раз разведена. И все разговоры, вот, как мы в своё время, да то… да это… А в итоге то – что? Радости никакой, спокойствия тоже. Позволить себе ничего нельзя. На юг, в Сочи – надо звонить, просить, напоминать про льготные путёвки. А так, чтобы сел и поехал – денег нет.

Тут надо сказать, что родной отец Матвея, в своё время, был большой начальник в Госплане, кажется (была такая очень важная организация в СССР).

В общем, всё это его, Матвея, не устраивает. Он решил сделать всё по-другому. Первое – необходима экономия времени. Зачем институт? Прежде всего – отмазаться от армии. Ну, и потом, делать карьеру. По первому пункту – проблему он решил. Почти решил. Для этого надо было попасть в простую школу. Тут он, конечно, очень выделялся. Потом он договорился с классным руководителем, старой интеллигентной учительницей истории, которая в нём души не чаяла, чтобы она помогла ему перейти на индивидуальное обучение. Для этого нужны были медицинские показания, и учительница сходила с ним в психоневрологический диспансер. Там, после нескольких бесед с психиатром, ему и была выписана справка-рекомендация об индивидуальном обучении. Соответственно, он был поставлен на учёт в ПНД. А вот это-то и позволит ему, когда после школы потянут в военкомат, сразу, без проблем, «откосить» по лёгкой статье. Которую через пять лет можно снять в удобное время, отлежав две недели на экспертизе. Второе, насчёт карьеры – тоже ясно. Гробить лучшие годы, подстраиваясь под начальство, ползти вверх по лестнице, чтобы потом достичь того, о чём уже говорил – ему неинтересно. Если уж и потратить молодые годы – то на что-то безусловно ценное. На то, что действительно имеет перспективу.

И тут он начал говорить такое, что я подумал – наверно его не просто так поставили на учёт в психдиспансер, и, хорошо бы его ботинок поскорее бы зашили. Суть его предполагаемой дальнейшей жизни была вот в чём:

А что, если все силы вложить в детей? Начать как можно раньше. Если первый родится в восемнадцать, то в тридцать шесть, теоретически, уже можно стать дедом. А если детей будет четверо-пятеро и подряд? Тогда к сорока вокруг будет уже целый клан. А если положить всё это время, чтобы жить рядом с ними, любить, воспитывать, не отправлять в эти жуткие детсады и на «продлёнки»? Тогда к сорока с небольшим можно вообще ничего не делать, а жить на «алименты». Не на те, конечно, что по суду. А так, что они, родного отца и мать, тем более таких, не просодержат достойно? А если их будет шестеро? И они дружные и порядочные люди? Если у них хорошие профессии, дефицитные и востребованные? Тогда уже к сорока четырём можно притормозить и не рваться. Просто жить так, как считаешь нужным, спокойно и независимо. Потому что и дело хорошее сделано, дети и внуки. Свои, собственные. И самим хорошо, когда всегда рядом кто-то свой. Если понадобится. Когда всегда помогут, да и о деньгах можно не думать. И не из приличия подачки получать, а из-за того, что по настоящему родные. А чтобы так получилось, только от тебя самого всё зависит, тут начальников нет, как воспитаешь, что вложишь… А потом, что посеешь, то и…

Я тогда слушал всю эту муть, кивал, думал, как на него странно ликёр действует, потом пришёл сосед, принёс ботинок, Матвей расплатился и ушёл. Ушёл, оставив ощущение, что ему самому стало неудобно от всей своей откровенности. Откровенности, показавшейся мне бредом…

Потом, раза два, я встречал его на улице, увидев, успевал куда-нибудь нырнуть, чтобы избежать тягостного общения с человеком, который явно не в себе. После того разговора мне всё стало понятно: и почему его забрали из нашей школы, спрятав в такую, которую дадут закончить в любом случае, и психоневрологический диспансер, конечно, возник не в качестве его желания, а по причине реального диагноза. Мания, идефикс – все эти слова были уже нам известны. Хотя именно Матвея мне было очень жаль. И скоро всё это забылось.

------------------------------------------

С тех пор утекло много воды… Каждые последующие события моей жизни затмевали предыдущие, смывали их. После школы я успешно поступил, правда не в МГИМО, а в ИняЗ, закончил, практиковался на Олимпиаде в восьмидесятом, с довольно большими трудами, в первую очередь, родительскими, весьма престижно устроился в международный отдел ВЦСПС. Был такой огромный советский монстр централизованных профсоюзов страны. Пошли загранкомандировки, бывшие в советское время синонимом успеха и престижа. Один брак, развод, другой, более успешный…

Бабушка моя давно скончалась, и мы стали обладателями её квартиры с почти антикварной мебелью. Квартира была небольшая, двухкомнатная, зато в самом Центре, в пределах Бульварного кольца. В общем, к восемьдесят шестому году, я, ещё не достигнув тридцати, уже был вполне успешен с точки зрения современного мне истеблишмента. У жены также были неплохие перспективы в серьёзном партийном издании. С детьми мы не торопились, решив, что решим этот вопрос позже. Надо было заложить фундамент попрочнее, а машины своей ещё не было – пользовались родительскими.

Что ещё… Да то, что у всех: выезды с друзьями на дачи в Валентиновку, Загорянку, реже в Переделкино. Свободное вольнодумство между своими и затянутое законопослушание на работе. Предчувствия близкого краха системы не было. Но даже если бы мы знали – страха тоже бы не испытывали, скорее интерес, к чему придётся приспосабливаться на этот раз. Мы были воспитаны на стабильности во всём, чему всегда были гарантией родители, связи, передаваемые по наследству, репутация. Все ценности были очевидны и даже не обсуждались. А другой мир не существовал. Всё остальное было либо «плебс», либо заграница, где, уж мы то знали, вкалывать пришлось бы куда больше, и чужаков совсем не любили. У нас розовых очков не было.

Скоре всего Матвея я бы не узнал. То-есть, пришлось бы очень долго приглядываться, прислушиваться, чтобы угадать характерные черты, интонации. Для этого пришлось бы специально встречаться, чего быть не могло. Матвей тоже, как он потом сам сказал, ко мне бы не подошёл, но…

Это было летом. В конце лета восемьдесят шестого года (теперь нужно наверно добавлять – двадцатого века). Я шел по Суворовскому бульвару в сторону Никитских ворот. Настроение было дёрганное, из-за какого-то «блатного» (более «блатного», чем я), срывалась отличная поездка. Я уже немного «принял» и домой, пока не хотелось. Покурив на пустой лавке, я задумался, перебрав ещё раз всю эту свою кошмарную ситуацию. Потом вдруг вспомнил, что мне должны были звонить насчёт машины, времени оставалось в обрез, и я пошёл обратно, в сторону Дома журналиста.

- Пакет то не забывай, - услышал я и, обернувшись, увидел высокого,

плечистого человека, протягивавшего мне забытый на лавке пакет с бутылкой армянского коньяку.

Тогда, в период тяжелой и неравной борьбы с пьянством это была большая ценность. Но, при этом, человек назвал меня по имени. Я машинально поблагодарил, взял пакет… Он улыбнулся, хлопнул меня по плечу и пошёл обратно, к лавке напротив той, с которой я только что встал. Там сидело двое ребят с довольно большой сумкой. Я приметил их, вскользь, когда курил, просто тогда не обратил внимание. Я развернулся, сделал несколько шагов, и тут понял, что это Матвей Пухов. Забыв о предстоящем телефонном звонке, я бросился к нему. Что это было? Всколыхнувшаяся ностальгия по юности, воспоминания о школьных годах? Умноженные на лёгкое алкогольное возбуждение. Я радостно прихватил его за плечи, что-то спрашивал, говорил… Передо мной стоял крепкий мужик, с коротко стриженной, густой, русой бородой и синими, слегка выцветшими глазами. Он скупо отвечал, но улыбался явно дружелюбно. Первое, что я спросил: «Ты откуда?» Видимо подсознательно я понял – этот человек не вписывается в окружающую столицу. Так мы, коренные, всегда отличаем приезжих. Но тут не ощущения «пришлого», было что-то другое. Он сказал, что приехал ненадолго и завтра вечером уезжает. Я, в состоянии эйфории, решил, что просто обязан затащить его куда-нибудь, пообщаться, поговорить. Честно говоря, я действительно обрадовался. Обрадовался человеку из «того» времени, которое не было связано с моими теперешними проблемами, вопросами, делами, вокруг которых неизбежно крутились разговоры со всеми, с кем общался тогда.

- Хорошо, на пару часов, а то – сам понимаешь, - неожиданно согласился Матвей, посмотрел на часы и обратился к двум подросткам, вставшим с лавки, когда мы подошли. – Вот что, парни, берите сумку и идите домой. Скажете матери, что я встретил старого приятеля. Приду в… - и он назвал время.

Парни кивнули, взяли сумку за две ручки, и пошли вверх по бульвару.

- Твои что-ли? – спросил я, и тут в голове всколыхнулось то сумасшествие, которое я когда-то слышал, вспомнился и рваный ботинок и покойный сапожник.

- Да, - ответил Матвей. – Старший – Сергей и Мишка – второй.

- Сколько им? - по инерции спросил я.

- Двенадцать, а Мишке только вот одиннадцать.

Я вспомнил, что он всего на два года старше меня. Значит ему тридцать.

- А тебе тридцатник? – спросил я.

- Ну, в общем, скоро, - ответил он.

- Отличные ребята, - дежурно заметил я, глядя им вслед, - почти одного роста, а кто младший?

- Младшей – три, - ответил Матвей, и натолкнувшись на мой отупевший взгляд с улыбкой пояснил, - она с женой здесь, в квартире, с остальными.

Я стоял столбом. Матвей пояснил:

- В общем – шесть. Пока – шесть. После ребят ещё четыре девки подряд, тут уж ничего не поделаешь.

И мы пошли ко мне пить возвращённую мне бутылку «армянского». Жены дома не было. Она оставила записку, что уехала, уже не помню – куда? Мы, как всегда, сели на кухне. Матвей, действительно, довольно давно не жил в Москве. Приехал он по печальному поводу – хоронил мать. Отчим был старше матери и умер год назад. Тогда Матвей приезжал один…

Всё это пролетало мимо моих ушей, откладываясь где-то совсем глубоко. Я был потрясён совсем другим. Моё дурацкое сравнение с известным фильмом, где, помнится, играли Гундарева и Проскурин, Матвей отверг категорически:

- Подлива… Сладкая сказка. И вообще, когда бездетная актриса играет великую многодетную мамашу – это уже… - он поморщился. – Меня жена в кино затащила, сам бы не пошёл… Особенно это телешоу в конце, редкая подлива! И вообще, толковый фильм о большой семье толково снять может только тот, кто сам это испытал.

- А что, так как там – не бывает? – спросил я.

- Не знаю… Может быть и честная бригада строителей может от неправедной премии отказаться (был тогда и такой нашумевший агитационный соцфильм)… Не знаю. Но мы чувствуем, всё это враньё.

- А у тебя как было?

- Со мной совсем другая история, я не показатель. Не знаю, как там у других таких, у кого детей много, может быть для кого-то это и естественно, само собой. Я не про Среднюю Азию и так далее, я про нас. С трудом верится, что у нас такие остались, для которых большая семья в порядке вещей. Скорее всего, всё это в далёком прошлом. Или в таком же далёком будущем. А я просто работаю на перспективу. Вполне осознано.

Так, или приблизительно так, начался тот наш разговор. Далее я его сокращаю, воспроизводя основные факты и суть.

Как я уже говорил, во времена того, первого нашего разговора, Матвей жил в двухкомнатной квартире с матерью и отчимом. Их он в свои планы, естественно не посвящал. С отчимом, а точнее, просто мужем матери, отношений у него не было никаких. Здрасьте – до свидания. Мать его пыталась что-то склеить, не получилось, и она сама, постепенно, стала всё дальше отдаляться от него. А Матвей, тем временем, всё больше проникался своим планом будущей жизни. Возможно, с моей точки зрения, во всём этом тогда присутствовал элемент навязчивой идеи, но вот в здравости самого подхода и деталей – усомниться было трудно.

Матвей решил, что для предстоящего дела городские девушки из его окружения ему не подходят. Другие ценности, стереотипы, плюс всякие немощи и болезненность. Да, ещё большие претензии и высокие амбиции. Всё это он быстро понял, достаточным успехом у женского пола он пользовался. И ему ни разу не захотелось поделиться своими мыслями ни с одной из своих кратковременных пассий. Кстати, я был чуть ли не единственным человеком, кому он открылся, о чём сам потом жалел, и не мог объяснить – почему это произошло. Так вот, Матвей понял, искать надо не здесь. После школы, законченной без экзаменов, на индивидуальном обучении, он взял в военкомате статью «7-Б», которая освобождала от службы. И, хотя статья была неприятная, психиатрическая (не помню, кажется, неврастения, или что-то такое), ему было важно то, что армия отступила. А затем его приятель, постарше, пристроил его грузчиком-экспедитором. Закупки велись по Подмосковью и сопредельным областям. Матвей был наживка что надо. Москвич, с жилплощадью – значит, столичная прописка обеспечена. Плюс к этому – совсем не урод, да и за словом в карман не лезет. На скудном фоне полусельских-полупьяных парубков, у которых на десять матюков – одно местоимение – просто принц. Пухов алкоголем не увлекался, и курить бросил с окончанием школы. Но и требования у него были весьма строгие. Здоровьем он интересовался, как бы между прочим, но очень подробно. Причём, выяснял состояние здоровья и родителей, и бабушек с дедушками. В случае продолжения знакомства – сразу обнаруживал серьёзность намерений, чтобы с родителями вероятной невесты встретиться и определить объективную картину. Покладистость и спокойствие также были непременным условием. Столичная истеричность, экзальтированность исключались немедленно. Затем его интересовал интеллектуальный потенциал. Не сумма знаний, а именно потенциал, живость ума. Конечно, была необходима и внешняя привлекательность, но она органично входила в его понятие здоровья. То-есть, для него это должна была быть здоровая красота. Не изломанность с нервической пучеглазостью, а достаточно хорошо забытая «стать», по его же словам.

Всё это я вытягивал из него в промежутках между обсуждением малозначительных тем, воспоминаний, ситуации в стране и т.д. То, что он говорил, напоминало навязчивую идею, абсолютно нежизненную и лживую. Вроде той, которую распространял быстро изгнанный из института мой однокурсник, Моторный, по секрету рассказывающий всем, что он племянник Брежнева (тогдашнего генсека Компартии СССР), секретный работник КГБ, и так далее. Ему тоже сначала верили, с такой убедительностью он врал, придумывая всякие детали. И только через некоторое время – начали отшатываться, удивляясь, как могли купиться на такую муть. Кажется его направили на принудительное лечение в стационар, но это уже никого не интересовало. А тут…

Если бы я не увидел двух его сыновей… Начали мелькать мысли, что может быть они вовсе и не его, а он просто так всё выставил. И, тем не менее, я слушал. Спрашивал и слушал.

Жену он нашел в Рязанской области. Я даже запомнил название посёлка – Тырново. Запомнил только потому, что было такое недорогое креплёное вино из Болгарии. Она попросилась к ним в машину до Москвы. В итоге, через две недели, он привёл её домой. Они не смогли подать заявление в ЗАГС, ей ещё было семнадцать лет. Мать Матвея устроила скандал, но он просто запер дверь в свою комнату, которая давно запиралась на ключ. Шура (невесту звали Александра) была им подготовлена и была готова терпеть. Затем потянулась череда склок и тщетных попыток выжить его, а точнее её, из квартиры. Но Матвей знал, терпеть осталось недолго. Они ездили к Шуре в Тырново, жили там, где его принимали с опаской, но прилично. А через четыре месяца, в день её рождения, они подали заявление и через полтора месяца – расписались. Молодая жена была уже на шестом месяце. Матвей работал сторожем, сутки через трое, и дворником, по совместительству, где-то на Бронной. Мать Матвея тихо сходила с ума, отчим пытался выйти на разговор, но Матвей только ставил условия – оставить их в покое, раз и навсегда. Когда мать попыталась устроить провокацию, отказавшись, как ответственный квартиросъёмщик, прописывать Шуру, Матвей подал иск в суд, с требованием разделить лицевой счёт, то-есть – сделать квартиру коммунальной. И мать сдала назад. Затем родился Сергей. Мать Матвея сделала попытку заставить себя полюбить внука, но раздражение оттого, что теперь она насильственно превращена в бабушку, видимо, оказалось сильнее. Матвей же шёл как машина.

Немногим больше чем через год родился Михаил. Если до этого у матери Матвея и её мужа ещё была надежда, что всё как-то наладится – теперь она пропала окончательно. Теперь уже они поставили вопрос об обмене и разъезде. Но в его планы это не входило, да и собственная перспектива на несколько лет вперёд виделась совсем иной. Он попросил мать потерпеть год, всё равно поиск приемлемых вариантов займёт не меньше, а затем он надолго избавит их от присутствия своей семьи. Ему поверили. Ему было трудно не поверить. А Матвей просто понимал, что здесь им суждено будет прозябать в тесноте, без возможности хоть как то поднять детей. Поднять так, как считал нужным он сам. Пришлось бы работать и ему и жене, а значит детей пришлось бы пристраивать в «эти ваши уродские», по его выражению, ясли, детские сады… А там они стали бы совсем не тем, ради чего он начал это. Город делал всё, чтобы регулировать рождаемость и поглощать рождаемых в свою среду. Матвей понял – ему необходим свой дом и хозяйство. Простор и максимально возможная свобода, которая в том государстве была очень условна. Следовало отступить. Проблем уехать в Рязанскую область не было, там пустовал участок с небольшим строением, у родителей Шуры. Но, если кто помнит, в СССР была жесткая привязка человека к прописке. Устроиться на работу вне Москвы, они могли, лишь получив местную прописку, выписавшись из Москвы. А значит и потеряв всякие права на московскую жилплощадь, квартиру. Этого Матвей совсем не хотел. Он уже тогда понимал, чувствовал всё возрастающую ценность собственной недвижимости в Москве. И выход был найден.

Один из родственников Александры, жены Матвея, то ли дядя, толи ещё кто, давно уехал на Север и работал на Кольском полуострове начальником чего-то в крупном лесхозе. Они сошлись с Матвеем в Тырново, у родителей Шуры и вопрос начал решаться. Этот дядя серьёзно отнёсся к Матвею, и сказал, в полушутку, что у него недавно уволился и уехал один лесник с семьёй, так что если он действительно серьёзно, то… Через пару дней Матвей уехал с ним на разведку. Устраивало почти всё: это место считалось районом Крайнего Севера. А в этом случае, по «замечательным» советским законам, жилплощадь выехавшего на работу – бронировалась. То-есть выдавался документ, по которому все права на прописку, квартиру, на время работы там – сохранялись. Эта привилегия обменивалась на морозы, полярные ночи, отсутствие привычных благ цивилизации, комаров и другие прелести жизни полной романтики. Матвей думал недолго. Дом в дальнем лесном кордоне ему понравился, хозяйство тоже. Была небольшая сложность, его статья в военном билете не давала ему возможность носить оружие, без которого в глухом лесу было никак нельзя. Но дядя сразу пригодился и предложил оформить оружие на жену, которая тоже принималась на работу вместе с Матвеем. Я не слишком силён в географии и потом долго пытался разобраться, где это…за Кандалакшей, на северо-восток, Варзуга, дальше… Для меня это всё – другая планета. А они постепенно оформляли договоры, бронировали жильё. Матвей ещё несколько раз ездил туда один, пытаясь, с помощью дяди, как-то наладить быт. Поразительно, но ему это удалось. Вероятнее всего, таких молодых, с детьми, без опыта работы – самостоятельно они бы вряд-ли оформились. Но дядя стоял стеной. Мы помним это время повального блата, по которому можно было почти всё. А тут ведь не в посольство за рубеж устраивали, а скорее в ссылку. Опускаю некоторые подробности затянувшегося переезда, который был завершен рождением Маши уже на новом месте. Машей назвали почти в шутку – Маша и медведи.

Быть может опытный литератор зацепился бы именно за этот период жизни Матвея Пухова, в подробностях описывая вхождение в лесную, почти отшельническую жизнь. Порубщики, квартальные столбы, литера, обходы, бонитет…я мало что понимал. Видно было, что ему приятно вспоминать это всё, первые рыбалки, совсем другие, чем здесь. Огромных чёрных петухов, так он называл самцов глухарей, тетеревов. Двух толковых лаек. Пожарного сторожа – саама Колю, который сейчас там за всем и присматривал. Какой-то новый воздух, чистый и свежий, полился в квартиру вместе с ровным гулом комарья, потрескиванием дров… Может быть он сознательно замалчивал все трудности и неудобства, которых, наверно, было куда больше. Запомнился только сюжет, как с восемьдесят первого года старших детей уберегали от школы-интерната, решали с директором,, чтобы им позволили учиться в семье, сдавая потом по четвертям учебный материал. Всё это было сложно, полузаконно, но «там» гораздо проще, чем здесь, на виду. «Там другие люди» - только и объяснял Матвей в ответ на мои вопросы.

В семьдесят девятом родилась Ольга, через полтора года – Ирина. Эти имена добавил Матвей. Ему нужен был мужик, и он использовал Чехова. Три сестры и хватит, хотя Ольга, по пьесе, должна была бы быть старшей. Но это не сработало, и в восемьдесят третьем родилась Вера. Теперь Матвей жалел, что выбор этого имени он доверил жене. Он опасался, как бы не открылась новая серия из Веры, Надежды и Любови. Через несколько месяцев, в октябре-ноябре Шура должна была рожать седьмого ребёнка.

Я тихо плыл, коньяк пил, в основном, я сам, он не допивал рюмку, и лишь подливал каждый раз понемногу. Вся эта сказка никак не могла войти в меня как реальность. И я понял, что мне мешает больше всего. Его внешний вид. Одет он был в шикарный, даже по московским меркам, костюм. И сумка у него была из натуральной кожи, прекрасно выделанной. Всё это было не из тогдашних соцстран, вещи были дорогие, фирменные, и для того времени – совершенно дефицитными. А уж для лесника с Кольского полуострова – просто невероятными. Матвей усмехнулся:

- Финское всё. Тут хоть удавись, в ГУМе, в ЦУМе – ничего такого нет. Да мы туда и не суёмся, зачем? К нам же всё это централизованно завозят. Мы же район Крайнего Севера, нам весь этот дефицит по спискам распределяют. Не часто, раз-два в год, но вещи очень приличные. Правда по одному наименованию в руки дают, но года за три – одеться можно полностью. Дублёнки, обувь, и недорого, в общем. Ты бы мою библиотеку там видел! Книги дефицитные тоже по спискам выделяют, только они там никому особо не нужны.

Да, это была правда, я просто забыл. Был такой феномен при советской власти. Когда где-нибудь в далёкой сельской дыре могли оказаться дефицитнейшие вещи, книги, пластинки… Это были гримасы соцраспределения. Продавалось это всё только местному населению по спискам, местным же больше была востребована водка, а эти товары потихоньку перекочёвывали к спекулянтам в столицу. Сказка Матвея сделала скачок к реальности.

- А как же ты с женой? – спросил я . – Как же любовь? Или только целесообразность…

- Только рожательная машина? – снова усмехнулся Матвей. – Да ты не стесняйся, договаривай… А любовь… - тут он, пожалуй первый раз стал очень серьёзен, до этого он всё время слегка иронизировал. – Любовь? А что вы понимаете в любви? Потёрлись, вспыхнули как спичка – раз, и всё, зажигай новую. Обгорелую – в пепельницу. Не от сердца это всё, не от души, совсем от другого… Любовь – не камин модный, горит ярко, а прогорел – и холодно. А хорошую русскую печь пока протопишь… И огня особо не видно. Потом и углей почти не осталось, а сутками греет. Не обжигает, а хорошо греет, надёжно, ровно… Меня этот пафос немного покоробил, он это понял и снова ушёл с серьёза. Кажется последнее, что отложилось в памяти с того разговора – то, что он ответил на мой беспомощный и ненужный вопрос – а зачем всё это. Я уже достаточно осмелел после коньяку. Я начал говорить на тему, а нет ли во всём этом банального страха собственной несостоятельности. Не есть ли это, пусть весьма экстравагантная, но всё же попытка прикрыть свою несостоятельность пробиться в настоящей, реальной жизни? Изобретая какую-то неадекватную, нежизнеспособную модель существования… Я мог бы, наверно, долго распространяться на эту тему, но Матвей слушать не стал, посмотрел на часы, поднялся из-за стола, и уже на отходе успел сказать несколько фраз. Звучали они приблизительно так:

- Меня очень мало волнует, как могут ко мне «здесь» относиться, - он обвёл рукой вокруг, - и с каждым годом это занимает меня всё меньше. У нас нет на это времени. Да, мы вкалываем, все, но нам это в радость, потому что видим ежедневные результаты, знаем, чего хотим, и зачем. Вы ведь тоже, едете на нефтепромыслы, золотые рудники, в тяжелые командировки на несколько лет. Вы, то-есть нормальные, современные люди, кладёте десятки лет собственной жизни, чтобы получить – что? Денег заработать, купить тут машину, кооператив, дачу? Истратить эти деньги, а потом машина развалится, дача обветшает, в кооперативе нужен ремонт. А деньги кончились. Или их украли. И сил, чтобы всё начать сначала, уже нет. Детей – один, ну два, да и те выросли на том, что такая жизнь не для них. Пока вы зарабатывали с утра до ночи, делали карьеры, унижались – у вас не было на них времени. Даже на одного-двоих. Они занимались сами собой, или ими занимались другие, и они выросли почти чужие вам. У них началась своя жизнь, никак не связанная с вами. Почти никак. И когда вы говорите им, что вы всё для них делали, а они, неблагодарные, то сё – это вы врёте. Всё это вы делали для себя. Причём – глупо для себя. Для себя можно и мудро жить. А детям нужны братья и сёстры. Нужно, чтобы вы всегда были рядом, вместе. Им любовь нужна, каждодневная, требовательная, и воспитание с любовью. Воспитание не чужими, наёмными людьми, а вами. Только тогда они останутся вашей частью. И обязательно лучшей. И передадут это дальше. При этом они никогда вас не оставят, они будут приносить втрое, вдесятеро. Несравнимо больше, чем вы на них действительно потратили. Во всём. Это не деньги, которые кончатся, не машина, которая проржавеет. Проще говоря, это куда более перспективное вложение своего человеческого труда, капитала, чем всё остальное. При этом – абсолютно нравственное и духовное. Вот мы и вкалываем вместе с женой. Бывает, наверно, непросто, но ведь на себя, не на дяденьку. Поэтому всё равно – в радость. Это тоже такая долгая командировка, прииски, что угодно, но лично я поступаю так совершенно сознательно и рационально. Эгоизм? Да пусть назовут как угодно. Но это не сумасшествие. Просто то, что я делаю – совсем не вписывается в ваши приёмы жизни. Но то, что делаю я – бесспорно, и куда вернее даст мне со временем покой, волю, и даже средства к существованию, если говорить о более ясных, материальных перспективах…

Что-то подобное он говорил, пока обувался, стоял в прихожей. А потом, перед тем как исчезнуть за дверью, он достал из книги, лежащей в сумке, несколько фотографий, выбрал одну и протянул мне. Потом он ушел.

На небольшом, хорошего качества фото, был кусок ладного сельского двора, крыльцо и на крыльце все те, о ком рассказывал Матвей Пухов как о своём семействе. Сам он располагался с краю. С ним рядом, держа его за штанину, стояла младшая девочка. Шура, жена, присела на ступеньку, поэтому судить о её росте было трудно. Остальные, кто как, расположились вокруг. Слева в кадр вошло полмотоцикла и, высунувшая язык, лайка. Дом, судя по всему, был довольно большой. Я внимательно рассматривал фотографию, вглядывался в лица, и понимал, что теперь уже не смогу ничего списать на болезненные фантазии Матвея или на умелую мистификацию. Фотография, простая и лаконичная, всё проясняла. Значит, следовало примириться с существованием параллельного мира. Мира, который почему-то вызывал у меня щемящее желание прикоснуться к нему, войти в него и жить по его законам. Но признаться в этом можно было только самому себе. Да и то, в соответствующем состоянии легкой алкогольной расслабленности.

Жена моих восторгов и переживаний не приняла. Она с вниманием рассмотрела фото, в пол уха выслушала мой рассказ, сварив, при этом, крепкий кофе. А затем, внятно и уверенно сказала, что этого моего друга надо было вовремя стерилизовать, чтобы не превращал нормальную женщину в свиноматку, лишая её очевидных радостей жизни. А сам метод выбора супруги вызвал у неё презрение. Она была уверена, что лучшие, молодые годы, в современной жизни надо прожить так, чтобы не вспоминать потом тяжелую, беспросветную судьбу, а радоваться, что взял от неё всё. Или почти всё. И создавать для этого возможности. А заводить детей надо тогда, когда… Дальше пошли извечные и проверенные формулы, приводить которые не имеет смысла. Логика этих формул меня успокоила, они меня устраивали, а что мне ещё оставалось. А Матвей остался в мнении супруги одержимым «лузером»*. Так закончилась наша очередная встреча с Матвеем Пуховым и его жизнью.

------------------------------------------------------

И снова всё быстрее полетели годы, каждый из которых необратимо менял страну, менял нас, а мы более или менее умело приспосабливались к новым реальностям. Позади остались «перестройки» и «путчи», очумелые девяностые. Кто-то из знакомых резво обогатился и продолжал бежать дальше не в силах остановиться. Кто-то спился, умер. Я сумел устоять не испытав ни больших потерь, но и не сделав значительных приобретений. Знание языков ценилось всегда, работа находилась вполне приличная. В девяностом году родилась Полина. Была ещё беременность, но опасность второго кесарева сечения испугала жену и она, даже не обсуждая это со мной, беременность прервала. В девяносто восьмом мы разошлись. Точнее – узаконили то, что уже давно произошло. У неё был другой, моложе, куражистей и богаче. Я тоже не очень сопротивлялся свободе. Седина в голову… Ещё одну квартиру я всё же сумел купить года за три до этого. Приличную, на Речном вокзале, рядом с метро. Жизнь продолжалась, подруги приходили и уходили, задерживаясь, кто больше, кто меньше. По воскресениям я встречался с Полиной. Редко, но «бывшая» просила, чтобы дочь пожила какое-то время у меня, когда они куда-то уезжали. Друзья, нахлынувшие после развода, постепенно растворились. Остались единицы,

*От английского – loose – терять. Дословно – потерянный человек, неудачник.

но печень пошаливала, а больше вместе мы ничего не умели. Я пытался по утрам бегать, ездить на охоту, рыбалку, но дальше разовых акций дело не пошло. Работа была привычной, куража двигаться дальше не было, денег хватало, так ли уж много мне было надо. С каждым уходящим годом, всё чаще, я долго не мог заснуть, перебирал свою жизнь и не мог понять, что же заставляет меня нервничать, переживать. Ведь всё было нормально, достойно. Но чего-то мне не хватало. Чего-то важного. И я каждый раз начинал придумывать – чего? Возникали всякие мысли заняться чем-то новым, тем, что упустил. Были даже идеи и робкие попытки заняться политикой, вступить в какую-нибудь партию… Но после первых же встреч, разговоров – эти идеи пропали. Это было не то и не так…

Не принёс новостей и незаметно пришедший двадцать первый век. И снова закрутились цифры после двух нолей, глаза быстро привыкли к новому тысячелетию в документах и календарях…

Я довольно часто ездил встречать наших зарубежных партнёров. Многих уже хорошо знал, других видел впервые. У меня три ходовых языка в синхроне, поэтому хоть одним из них владел любой приезжий. В тот день приезжали греки. Самолёт немного задержали, мы с Наташей, нашим администратором, успели выпить кофе, и скоро стояли у выхода, с лёгкой завистью рассматривая загорелых людей, прилетевших в слякотную, ноябрьскую Москву. Наташа держала заметную табличку с именами прибывающих, я отошел немного в сторону, меня всегда смущала эта процедура, я предпочитал встречать знакомых людей. И я их встретил. Я смотрел в пол, когда рядом со мной опустилась дорожная сумка и в «кадр» вошли фирменные ботинки. Я поднял глаза и увидел Матвея Пухова. До сих пор не понимаю, как я его узнал? Узнал сразу, моментально, хотя за полтора десятка лет он изменился до неузнаваемости. Матвей был очень коротко подстрижен, слегка небрит, подтянут, одет по-спортивному, с изысканной небрежностью. Ровный загар говорил о длительном пребывании на тёплом осеннем солнце. В шаге от него стояла и улыбалась высокая женщина. Про таких говорят – породистая. Я определяю их возраст просто – лет тридцать-шестьдесят. Мы немного постояли с Матвеем и обнялись. Да, это был Матвей со своей женой. Я ещё не успел её идентифицировать с той, далёкой женщиной с подаренной фотографии, на крыльце дома лесника, окруженной детьми. Они прилетели из Греции тем самым рейсом, который встречали мы. И я отчётливо понял – именно они мне и нужны. Но тут, боковым зрением, я увидел активно жестикулирующую Наташу и, стоящих рядом с ней, двух, совершенно некстати прилетевших, греков. Надо было возвращаться к жизни, всё, что я успел, догадался спросить – как их найти, и когда это удобно сделать. В ответ я получил два телефонных номера, которые тут же отпечатал в своей памяти. На второй вопрос прозвучал ответ – в любое время. И я пошёл к Наташе с гостями. Потом мы возвращались на нашем минивэне, по немыслимым пробкам, я машинально переводил, пытался завязать беседу, но мысль всё время терялась, я сбивался. Потом немыслимо долго, занудно, шли предварительные переговоры в офисе. Когда, наконец, всё закончилось я, извинившись, быстро ушёл, сел в свою машину и достал мобильный телефон. Было уже темно и поздно, но я решил звонить. Городской номер был занят, мобильный – не отвечал. Рационального объяснения – зачем мне эта встреча с Матвеем, разговор с ним – у меня не было. Что мне это даст? Городской номер был занят по-прежнему. Но теперь я был даже рад этому. Дома я долго и бестолково шатался по квартире, потом лёг, забыв поужинать, и долго ворочался, пытаясь отогнать постоянныё внутренний диалог с самим собой. Что я хочу узнать? Почему, собственно, эта, совсем чужая, непонятная мне жизнь, так интересует меня. Отрицать, что действительно интересует, не было смысла. А может быть, всё изменилось? Судя по его внешнему виду – быть может он вернулся к нормальному, понятному всем, существованию? Может быть, я именно это хочу узнать? И тут, я поймал себя на том, что я желаю ему неудачи. Что я хочу услышать что-то типа того, что молодые фантазии кончились, пришло время вернуться к реальности, кто не делал ошибок… Тогда я успокоюсь. Может быть… При этом я действительно был рад встрече. Вдруг я понял, что скорее всего – так оно и есть. Ну не может же быть эта стройная, совершенно «европейская», женщина, которую он представил своей женой, оказаться той многодетной мамашей с лесной фотографии. Ту звали Шурой. А как, он сказал, эту? Нет, я не помнил, отвлекла Наташа с греками… Я встал и зажёг свет. Потом достал папку, где у меня хранились фотографии и старые слайды. Да, вот оно, фото, которое подарил мне Матвей больше пятнадцати лет назад. И что, это она, его жена?! Да ни за что!!

Я вспомнил ещё одну фразу, брошенную Матвеем сегодня на прощание: «Теперь времени сколько угодно», - и понял, что это она, его жена, та самая Шура. Если Матвею сейчас сорок шесть и у него сколько угодно времени – ему всё удалось. Я выпил чего-то крепкого, сразу две-три большие рюмки, и заснул.

Утром зазвонил телефон:

- Ты звонил? – услышал я в трубке голос Матвея, его тембр было невозможно спутать. – А я мобильный в сумке оставил, не слышал. Номер незнакомый, я понял, что ты.

- Надо бы повидаться, что ли… - начал бормотать я сбрасывая сон.

- Давай.

Я не успел спросить – где? У них, у меня, в ресторане? Он сразу спросил, на машине ли я. Потом сказал, что они с женой сегодня уезжают к себе в усадьбу, он так и сказал, «в усадьбу», уезжают надолго. Поэтому ждут в любое время. Далее, он быстро и толково объяснил, как доехать. На Оке, за Серпуховом, на другой стороне в сторону Алексина, Тарусы. Если что – он на связи. Приеду – приеду. Нет – нет. Я выехал утром на следующий день.

Утро прекратило слякоть. Сначала бурлили облака, но когда я ушёл с кольцевой – солнца стало куда больше и, ещё сырое шоссе, порой сверкало нестерпимо. Скоро я свернул с трассы, сверяясь с картой, и вспоминая вчерашние инструкции Матвея. Нашёл его я почти сразу, он чётко задал ориентиры, кафе с повешенным колесом, гора песка, всё это бросалось в глаза, и я подумал, время, проведённое им в лесу, не прошло даром. Не стану подробно описывать его «усадьбу», хотя впечатление было сильное. Главное – было очень много места. Сначала всё это напомнило мне небольшой, ведомственный дом отдыха. Уютный, ухоженный, для своих. Территория действительно была очень большая, и если бы не добротный забор с кирпичными тумбами – можно было бы подумать, что несколько домов и построек разных хозяев. Это оказалось недалеко от истины.

Сначала я был скован, но неизбежных дежурных пустых вопросов и ответов удалось избежать. Пока я заезжал, ставил машину, Шура, это была она, уже накрыла на стол и мы сразу сели обедать. Матвей сказал, что он завтракает и обедает, как правило, за один раз. Специально для меня, судя по всему, ничего не готовилось и это меня успокоило. В моём приезде не было события. Не было обязательств. Что я отметил сразу – всё было очень удобное и обжитое. Масштабы действительно тянули на «усадьбу», это не была дача. И не был загородный Рублёво-Успенский дом. Не было ни лишних «наворотов», ни дотошного, искусственного порядка, наводимого наёмной прислугой. Лёгкая небрежность и чистота. За каждой вещью угадывался смысл. Но что было совершенно очевидно – не было времянок. Ни в чём. Никакого облицовочного пластика, синтетических паласов и подвесных потолков. Дерево, явно выдержанное, массив. Камень, керамика, хороший, не подверженный коррозии, металл. При этом я бы затруднился сказать, когда точно это было построено, обставлено. Этот дом, «усадьба», не выросли как «новорусские» грибы-особняки. Здесь всё создавалось долгим временем и неторопливо.

Но разговор пошёл не об этом. Мы выпили по совсем маленькой рюмке крепкой настойки и я, почему-то, вместо того, чтобы расспрашивать их, начал рассказывать о себе. Я почувствовал совершенно неудобным задавать им вопросы. Возникло странное ощущение, что я приехал не к ровеснику, а к какому-то очень известному человеку, уважаемому профессору или военачальнику, перед которым сначала обязан отчитаться. При этом, никто на этом не настаивал, даже не предлагал. Это было внутреннее побуждение. Матвей не перебивал. Шура подходила, что-то уносила со стола. Она не участвовала в разговоре, но я понимал, что она всё слышит. Наконец я замолчал. Повисла пауза, и мне стало неудобно. Не за то, что рассказал, а за то настроение, с которым это прозвучало. Здесь это была совсем чужая мелодия, с фальшивыми нотами. Я набрался смелости и посмотрел на Матвея. Он широко улыбался.

- Слышишь, Шура, - бросил он жене, - вот ведь до чего странные люди…ты ведь даже меня помладше?

- На два года, - подтвердил я.

- Вот, а такое впечатление, что себя хоронишь, - он говорил то мне, то Шуре, появившейся за спиной. – Ты пойми, после сорока пяти всё только начинается. Нет, не новые чувства, не страсти любовные. Всё это к этому времени должно устояться. Твёрдо и навсегда. Урожай к тому времени должен поспеть. И его можно спокойно собирать…да, странные вы все.

- Кто, спросил я.

- Ну, вы, люди, - он говорил так, как-будто они не совсем люди. – Хорошо, пусть будет – современные люди. Всем надо в молодости куролесить, время терять. Объясни мне, себе, что вообще человек лет в восемнадцать-двадцать понимает? Что он может всерьёз почувствовать, оценить, понять? Я не про своих детей говорю, я про таких, как мы с тобой были. Как те, что сегодня так же болтаются. Что они могут? Ошибок наделать, ерунды всякой, в лучшем случае. Годы на это потратить. Потом, если повезёт, ещё столько же, чтобы всё это как-то исправить. И в итоге начать всё сначала, сделав никому не нужный крюк. А ведь десятки лет прошли. Лет, когда и здоровье было другое, и сил побольше. Потом хлопаете себя по лбу – эх, знать бы! Начать бы всё сначала, тогда бы я – ого-го! Ну что же вас всех так ничему чужие ошибки не учат? Книги не учат хорошие? Или их уже не читают? Так пусть читают. И не нравоучения это никакие, просто здравый смысл. Совершенно прагматичный подход. Трудно что-ли лет двадцать пять потрудиться с умом, на перспективу. И ведь, куда не глянь, везде одни плюсы. Здоровье лучше – нет времени, денег, на всякие пьянки, курево. О наркотиках вообще речь не идёт. По-человечески – только мудреешь. И главное – всё время видишь результат, знаешь, за что рвёшься. А если грамотно, не торопясь, то и рваться особо не надо. К сорока нагрузка уже куда меньше, и привык, и научился всему, и свои помогают всё больше. А через несколько лет – свободен. Можешь копать, можешь не копать. Как хочешь, как считаешь нужным. А ведь и силы ещё есть, да и не старость это совсем… Нет, никак не хотят! И все снаряды в одну воронку…

Всё это Матвей говорил, как и раньше, с улыбкой, даже со смешком, легко и не назидательно. В приоткрытую дверь столовой постучали.

- Можно, деда?

- Заходи, - ответил Матвей.

В столовую зашёл угловатый мальчишка в защитной куртке, поздоровался со мной и подошёл к Матвею.

- Там Николай Иваныч с братом на пристани. Просили, если можно, ключ от нашего катера. Сказали, если чего поймают – нам половина.

- Ну, конечно, отнеси, - засмеялся Матвей достал с полки ключ, взъерошил мальчишке волосы, тот подозрительно покосился на меня и ушёл.

Я понял только одно: «Деда».

- Подожди, - спросил я, - это что, ты дед что-ли?

- Конечно, - ответил Матвей.

- А это что, внук?

- Внук.

- Что-то больно здоровый.

- Так ведь старший, девять уже.

Девять лет внука меня потрясли. Матвей с Шурой переглянулись и рассмеялись.

- Ну, это я просто забыл, сколько мы не виделись, - отсмеявшись, сказал Матвей, - мы то привыкли.

- Так ты уже девять лет – дед…

- Я уже одиннадцать раз дед. И скоро двенадцатый, - вот тут в голосе Матвея явно читалась гордость, это был результат, - а мне только сорок шесть.

И тут мне сразу стало всё ясно и поэтому – легко. Вместо строгого академика, землевладельца, генерала, экзаменатора – я увидел молодого ещё мужика, который искренне, как мальчишка, радуется, и даже хвалится тем, что у него получилось. Что он оказался прав, хотя, думаю, никто бы в это не поверил. Думаю даже, что не поверил бы и он сам. И я тоже радовался вместе с ним. Я почувствовал себя, хоть немного, сопричастным его триумфу. Ведь я знал его ещё от самого начального, эфемерного плана жизни. Плана, оказавшегося стратегически верным, который был безупречно, последовательно воплощаем, и привёл к реально существующей победе. То-есть, я мог оценить, что его жизнь не спонтанное следование за обстоятельствами, а точно рассчитанная конструкция, которая не осталась мёртвой схемой, и не превратилась в нежизнеспособную, искусственную систему, а стала живым, творческим и естественным организмом. Его семьёй.

Потом мы с Матвеем ушли. Он понял, что я по-настоящему, честно разделяю его торжество. И ему это было по сердцу. Так, наверно, автору куда приятнее читать свою книгу благодарному слушателю. Я был самым благодарным. Потому что я был со стороны, следовательно – объективен. Мы зашли в какой-то маленький магазин и выбрали там две бутылки дешёвого портвейна, похожего на те «портвейны», с которых все начинали в те, семидесятые, молодые наши годы. Взяли батон, варёную колбасу, попросили всё это порезать. Матвея хорошо знали, поэтому нашли и дали ему именно гранёный, «тот» стакан, найти который было непросто. Потом мы опять прошли через его усадьбу, он широко, в разные стороны, разводил руками, рассказывал, что, где и зачем. Вышли мы с другой стороны, прошли тропинкой через перелесок, и оказались на высоком берегу Оки. Погода разошлась почти по-летнему. Даже редкие осенние мухи изредка пролетали, тяжело и лениво, не понимая с чего это в ноябре, растеплело да их разбудило. Место, я догадался, было привычное. Костровище, три бревна, отполированных сидевшими на них. Чисто, никакого мусора. Река в этом месте была широкая, на корме солидного каютного катера под противоположным берегом сидели два рыбака, которые тоже, вроде бы, не только рыбу ловили. Они помахали, Матвей ответил…

Мы пили розовый, кисло-сладкий портвейн, заедали хлебом с колбасой, и говорили. Я спрашивал, Матвей неспешно отвечал. Всех деталей я, конечно, не запомнил. В хитросплетениях семьи Матвея я запутался сразу и безнадёжно. Нужен особый опыт, чтобы разбираться в несметной череде зятьёв, невесток, кумов и так далее. Я просто кивал, и он продолжал.

После того, как мы расстались в том, уже далёком, восемьдесят шестом году – Шура была беременна. Матвей, после двух сыновей, и затянувшейся серии из четырёх дочерей, рассчитывал только на сына. Шура сказала, что Матвею надо креститься. Он единственный из всей семьи остался «нехристем». Не потому, что упорствовал, а просто, ну, не складывалось. А тут, слова Шуры запали в голову, и он крестился. Крестился, как выяснилось, даже слишком удачно. Родились сразу двое мальчиков. В роду у Шуры встречались близнецы. Долго не думали, назвали Петр и Павел. В том же году Матвей и Шура обвенчались. Дальше было проще. Старшие дети всё больше брали на себя. Квартиру, доставшуюся Матвею в центре Москвы – сдали. Цены на неё стали быстро расти, соответственно, стали уходить и финансовые проблемы. Тем более, что к непритязательности, расчётливости и опрятности все были приспособлены. Матвей понимал, что перебираться в Москву, хотя бы на время, всё же придётся. Из-за детей. Нет, он не хотел вписывать своих детей в московскую сутолоку, он хотел заложить фундамент, да и решить неизбежные проблемы с государством. При этом ещё там, в своём лесном кордоне, вместе с женой, он пытался как можно больше и лучше вложить в детей тех знаний, которые, по его мнению, понадобятся реально. Матвей знал ценность языков. Сам он знал очень прилично английский. В нашей школе это знание закладывалось с первых классов сразу, на всю жизнь. Поэтому, имея библиотеку, первоисточники, учебники, владея произношением, он сумел всё это передать. Иногда он устраивал целые недели английского, когда все были обязаны говорить только на языке, залезая, по мере надобности, в словари. Когда недалеко от кордона зашевелилось одно из первых небольших совместных предприятий по лесопереработке, Матвей сделал ещё один мудрый шаг. Он познакомился с двумя финнами, отлаживающими оборудование, и прислал к ним на сезон старших сыновей, Сергея и Михаила. Матвей знал, английский в Москве будет у многих, а вот финский… Финны выписали им учебники, разговорной практики у ребят было сколько угодно. И они овладели финским языком. По словам финнов – очень даже сносно. Финским, который по трудности считается чуть ли не самым первым в Европе.

В самом начале девяностых, за полгода до окончания школы старшим сыном, Сергеем, Матвей решил, что пора. И они перебрались всем табором в столицу, куда до этого чаще всех наведывалась Шура, жена Матвея. Она, после рождения близнецов, в восемьдесят седьмом, стала «матерью-героиней» - это были последние отголоски советских титулов и привилегий. Они тут же, в максимально короткие сроки оформили гражданский развод, разделили лицевой квартирный счёт московской квартиры Матвея и перед самым развалом СССР – Шура успела получить на себя ещё одну большую квартиру в Москве, правда на окраине, то ли в Митино, то ли в Жулебино. Матвей ничего не упускал и вёл свой ковчег уверенно и солидно. Были, конечно, и серьёзные болезни сильные ожоги у одного из близнецов, когда опрокинулась кастрюля с горячим отваром для ингаляции. Были и больницы и многое ещё… Об этом говорилось пробросом, я больше догадывался, чем он об этом рассказывал. Видимо у него сразу была такая установка – прошло – и забыли. При том количестве дел и событий для десяти человек, живущих вместе, это было вполне естественно. Были и неожиданные «подарки судьбы». Родной отец Матвея, будучи уже очень нездоров, совершил поступок, и отписал ему, перед самой кончиной, дачу. Отписал после того, как успел повидать их всех, когда они приезжали к нему в больницу. Дача была хоть и старая, зато в Жуковке, москвичи знают этот элитный посёлок. Жена, точнее вдова отца, пыталась судиться с Матвеем, но они с Шурой, восстановившие свой документальный брак после получения второй квартиры, не уступили. С многодетной семьёй и матерью-героиней – никакой суд не захотел связываться. И вдова, вместе со сводным братом Матвея, которого он никогда не видел, остались без вожделенной дачи.

Было необходимо, чтобы старшие ребята закончили школу в Москве и поступили. Матвей определённо решил не портить им жизнь, хоть и на время, психиатрическими статьями. Покупать другие «диагнозы» - тоже было ниже его достоинства. В то же время – армия могла отнять него четыре года его сыновей. Это ломало планы, точнее, откидывало назад, тормозило локомотив, набравший ход. Поэтому нужен был институт, имеющий военную кафедру, и полезный в будущем. Полезный, с точки зрения их общих планов, а не в смысле престижности. И только очное дневное отделение. Странно, я не запомнил, в какой именно Вуз они поступили. Но это точно было связано с языками. С такими козырями – многодетная семья, московская прописка, хороший английский, аттестаты не ниже четырёх с половиной, плюс, совершенно убойный аргумент, знание финского без словаря – никакого блата и взяток не потребовалось. Парни поступили с первого раза, с запасом. По сравнению с хилой московской порослью, они были матёрые мужики, которые и на медведя с отцом ходили. В столице только первое время было финансово трудновато, но когда Шура окончательно оформила квартиру, они переехали на окраину, а квартиру в центре снова стали сдавать. Тесноты практически не ощущали, горячая вода сама текла из кранов, печь, плиту, не надо было топить – для них это был почти санаторий. Тем более, как только начинало теплеть, жена с младшими переезжала в Жуковку, куда остальные ездили на выходные, каникулы.

В это время в страну хлынула валюта, иностранцы, приезжие авантюристы заполняли Москву. Рубль девальвировался, обесценивались вклады. Матвей Пухов ничего не потерял. У него не было вкладов. Все вклады обращались в семью. Зато аренда их квартиры стоила всё дороже. Дорожала и сама недвижимость. Дача в Жуковке ждала своего часа, Матвей точно знал, что продаст её, но ждал настоящую цену и нужный момент. В конце концов, он рискнул, взял удачный кредит, и почти за год они всё там перестроили. Работали все – всё свободное время. В строительстве Пухов разбирался отменно. Привлекали только редких специалистов, делая основную работу самостоятельно. Дача стала современным загородным домом, взлетевшим в цене, во второй половине девяностых, на порядки. В тысяча девятьсот девяносто восьмом он решился её продать. Сделка состоялась летом. Августовский дефолт они встретили с очень серьёзной суммой в валюте, которая сразу увеличилась, в реальном выражении, вдвое- втрое.

Сергей и Михаил, уже закончившие один и тот же институт, пусть не сразу, но занялись именно тем, что Матвея устраивало. Совместное с финнами, предприятие, на взлёте издательского интереса, имело все перспективы. Оба женились. У Сергея было уже двое, с первенцем, Юркой, которого я уже видел. У Михаила – один. До отца им было далеко, но наследственный пример давал себя знать. Совершеннолетними были и Маша с Ольгой, только что исполнилось восемнадцать Ирине. Тогда, приплюсовав себя с Шурой, Матвей скупил на всех дееспособных семерых Пуховых, этот, повисшие ярмом на полуобанкротившейся организации, дачные участки на берегу Оки. И сразу начал неторопливое, продуманное строительство. Строительство для себя, для всех, и надолго.

- Знаешь, почему тут, у Серпухова? – отвлёкся Матвей, усмехнувшись. – Едем как-то с Пашкой и Петькой, им лет по двенадцать было. Я уже место под участок искал, их с собой таскал. Проезжаем вечером мимо Серпухова. Они спрашивают, а почему Серпухов называется Серпухов? Я начинаю всякую ерунду им сочинять, посмешнее. Говорю, был у нас очень давний предок. Англичанин, лорд. Сэр Флаф. Сбежал он из Англии в Россию, выслужился, и подарили ему это место. Ну, он и выстроил, постепенно, здесь город. Фамилию свою он в России сменил. Флаф по-английски – пух. Вот он и стал Пухов. Сэр Пухов. Так и город назвал. А люди забыли и говорят теперь – Серпухов. Чушь полная, а пацанам понравилось, нет сил. Давай, говорят, и мы где-нибудь рядом поселимся. Ну вот…

Я слушал всё это и постепенно понимал, в чём ещё один секрет того, что никто, ни один, не отошёл в сторону, не сбежал, поддавшись соблазнам столичной жизни. Они были, они влияли, ломали, но Матвей создал такой запас привязанности и любви, объединяющий всех, что его хватило, чтобы перетянуть самое опасное время. В его семье не было диктата, он предоставлял решать самим, но очень умело, ненавязчиво, предлагал действительно целесообразный, прагматичный с большой буквы, путь, перспективу. Уж он то знал, как не надо, и как это объяснить. Он умел быть весело, заражающе весело уверен в том, что, когда и как надо делать, это передавалось даже мне. Что тогда говорить о тех, кто всегда был с ним.

Мы выпили одну бутылку, начали вторую, и тут он вдруг стал молчалив. Потом встал, отошёл в сторону и сказал совсем иначе, чем говорил до этого.

- Ты думаешь, я не боялся? Да меня колотило поначалу в этом лесу! У меня руки-ноги холодели, когда я ложился. Не от холода, от страха. Я ночами не спал, выходил и говорил, говорил сам с собой… Что я делаю? Кто я такой?! Шуре то не до этого, она то с Серёгой, то с Мишкой… А я чуть не о стенку бился – что я делаю? Куда я полез, мне только двадцать, или, даже, нет ещё. Пацан зелёный, тепличный москвич. Только вид делаю, что всё умею, а потом переделываю по десять раз. Завтра проснёмся, всё рухнуло, все заболеют, умрут. Не умрут – останутся тут больные нищие, забытые. И я с ними. Что я могу? А утром уверенно врал, что всё отлично, всё идёт по плану. Нам только потерпеть немного, да и вообще, нам лучше всех. И мы все – лучше всех. Ночью опять сам с собой спорю, убеждаю, что надо, пока не поздно, остановиться, вернуться, и спокойно, как все, по-тихому… Утром снова уверенно вру. Да я, честно, окончательно перестал ночью шарахаться, только когда Жуковку продал. Веришь? Когда кучу денег увидел. Вот бред! Не когда детей вырастил или семью поднял, а когда этот хлам зелёный на стол вывалили! – он засмеялся совсем по-мальчишески, нескладно. – А до этого, чуть не каждое утро – просыпаюсь, думаю – вот, сегодня что-то случится, страшное, и всё посыплется. Встаю, иду, делаю, то, что делаю. Уверенно, по плану. Никому, даже жене, ничего не говорю. И жду, вот сейчас… Это, наверно, самое трудное. Остальное – ерунда. Вот так и прожил. От этого – устал. А увидел эти баксы дурацкие – и отпустило. И без них ведь всё уже было. Но факт…

- А теперь как? – спросил я.

- Теперь уже давно забыл. Теперь я пенсионер. Не государственный, настоящий, - Матвей снова сел, мы выпили, и он стал таким же, каким был до этого.

Уже прошли многочисленные свадьбы, он не сопротивлялся выбору, скорее ненавязчиво способствовал более, на его взгляд, верному. Но одно условие было непременным – быстрое рождение ребёнка. Лучше – двух. Матвей Пухов знал верный способ сохранения семьи. И умело убеждал в его истинности. Так или нет, но никто, в итоге, не оторвался от большой семьи насовсем. Матвей умело привязывал всех общей усадьбой, которая постепенно увеличивалась. Вырастали новые флигели, внуки всегда были под присмотром, играя и озорничая вместе. Центром притяжения становилось не только фамильное гнездо на Оке, появлялись общие предприятия, в которых был не просто общий интерес, а особая атмосфера родства. Можно было разъезжаться, не видеться месяцами, но всё равно, ощущение целого, единого мира не терялось. И ещё, Матвей, когда это отрегулировалось – образовал фонд. Свой фонд. Надо было обслуживать всё хозяйство за общим забором, следить за транспортом, организовывать отдых детей, устраивать совместные праздники, сдержать необходимых работников, в перспективе, управлять совместным имуществом. И даже его приобретать. Это поддержали все, а как могло быть иначе? Естественно, сюда входило и полное обеспечение главы семейства и его жены. Это вообще не обсуждалось. Не надо было ни уставов, ни отчётностей. Каждый вносил столько, сколько мог. И общая сумма неуклонно росла, несмотря на всё возрастающие траты. Так что Пуховская «пенсия» была верной и неподвластной ветреному законотворчеству. Она не имела фиксированного выражения, она была – по потребностям. Которые у него были вполне разумны.

Да, чуть не забыл, сразу, после продажи дома в Жуковке, Матвей уговорил Шуру остановиться в домашних делах. Венчанный Матвей оказался ортодоксом, он, полушутя, полусерьёзно, сказал: «Раз теперь на всю жизнь, так не с развалиной же остаться». И убедил её заняться собой. Пусть, даже, в нелепом и никчёмном, как он считал, фитнесс-центре. Шура, сначала стеснялась, сопротивлялась, но быстро, как любая женщина, втянулась. И теперь я мог наблюдать результат. Главное – вовремя спохватиться, - сказал Матвей.

Они с женой быстро удовлетворили интерес в заграничных турах и теперь, если и ехали – только с конкретной целью. Сейчас, в Греции, тоже не просто грелись у моря. У Шуры и дочерей было желание подыскать в Элладе что-нибудь постоянное. Квартиру у моря или небольшой домик.

Один из самых глупых вопросов, который я ему задал был таким:

- Хорошо, но если ты хотел так свободно и обеспеченно жить – зачем было столько проблем? Без такого вот семейства, так же, отстроил бы свою Жуковку, продал, деньги – в банк, жить – на проценты. На остаток, купил бы дачу, хоть здесь, хоть где…

- Нет, - покачал головой Матвей. – Не было бы ничего. И дачи в Жуковке бы не было. Никто мне её бы не завещал и не отдал. На моего отца только число и качество его внуков и повлияло. Иначе – это всё ушло бы его жене и сыну. А мне – шишь. Да и квартиры второй бы не было. Только моя. И жил бы я так, как ты. Или хуже… Но это, так, людское объяснение. Есть и другое – пока мы такие, жизнь у нас настоящая и простая. И удаётся всё, или почти всё. Значит – именно такие мы и нужны.

- Кому?

- Подумай… Только теперь я точно знаю, со мной, с нами, ничего не было случайно. И не будет. Случайностей вообще не бывает. Только одни об этом уже знают, а другие – ещё нет…

Солнце всё ниже склонялось к горизонту. Вдоль Оки потянул ветерок, слегка захолодало. Катер, напротив нас, завёлся и ушёл. Мы говорили всё меньше. Запомнились лишь некоторые, кажется не связанные между собой, мысли Матвея Пухова:

- Знаешь, когда я вижу бабушек и стариков, которые то ругаются на всё и всех, то слёзы пускают, как им жить плохо, что государство бросило, пенсии не хватает, им, которые всю жизнь вкалывали, света белого не видели – мне их не жалко. Смотрю в телевизор, слушаю, а не жалко. Плохо это наверно, но ничего поделать не могу. Работали, вкалывали? Значит, не на того работали, не там вкалывали. Другим надо было заниматься. А когда начинают – вот, сын бросил, уехал, не помогает, или дочь не пишет, хочет в дом престарелых упрятать, то вообще не жалко. Ну что вы ноете? Значит – таких вырастили. Себя и костерите, при чём здесь государство, дети. Если у вас, в вашем огороде, вместо клубники – бурьян вырос – кто виноват? Ах, нельзя было при советской власти много детей? Не прокормить? Враньё. У Шуриной бабушки Мани семеро. То есть у моей тёщи – четверо сестёр и два брата родных. Ничего, все жили, кто лучше, кто хуже. Но все – неподалёку. Ругались, мирились. И о родителях своих заботились. И деньгами, и продуктами, и огороды сажать-убирать, и дома, чтобы порядок. Баба Маня всегда в чистом платочке была, ухоженная, с улыбкой. И дед в порядке, захотел выпить, выпил, захотел поспать – поспал. Жили они не на шее у кого-нибудь, а в своём, отдельном доме, газом, и всем, что положено. Там и собирались все, когда праздники общие. Или просто так. А пенсия у бабы Мани была – три рубля с копейками. Потому что не работала нигде, кроме своего дома и хозяйства. Потом, правда, пенсию повысили. Аж до семи рублей. Понял? И никогда я от них стона и ругани не слышал. А началось всё, когда они, молодые, с одной коровой, под Рязань пришли. Только Маня беременная и корова. Это в конце тридцатых. Может быть, тогда жирнее жили? А может быть дело в том, что они чуть не каждое воскресение в храм ходить не боялись? Потом война, дед до ранения три с половиной года на фронте. Комиссовали, вернулся. Разруха, голод. А они жили и детей рожали да воспитывали. В чины не вышли, образование, в современном понимании – ноль. А какой достойный финал? Может быть, поэтому тоже, не жалко мне этих, у кого и жильё и пенсия, а при этом главного нет. Не потому, что отняли, а потому, что сами не захотели. А когда своим детям, которых раз-два и обчёлся ещё и претензии – позор это. Не детям позор, родителям. Я старые, да и не очень старые, книги читаю, у меня автоматически фиксируется, у того одиннадцать детей, у того десять, а про семьи священников вообще промолчу. До семнадцатого года, что, на деревьях всё росло? Асфальт везде был, электричество, газ, центральное отопление? А теперь, когда это действительно есть, у меня всего восемь детей, а на меня, как на ископаемое смотрят. Даже ничего говорить не стоит, не понимают, не хотят. В Америке дурной по пять-шесть – не редкость. И они детей своих этому мёртвому государство отдают. Сначала в учёбу, потом в карьеру. И те в эту машину вписываются кто куда. И другие, чужие люди учат их, ими командуют, или они ими. То есть родители сами отдают их чужим. Их право, их жизнь. А я их оставляю себе и друг другу. Зачем отдавать самое ценное? Понимаю, можно отдать Тому, Кто их дал. Но Он сам возьмёт, когда захочет. А так, зачем? Зачем работать, жить с другими, а своих отдавать? Где логика? Кто сказал, что если ты любишь своих детей, заботишься о них, то потом они не захотят тебя любить точно так же, и так же заботиться о тебе? Вот ты, наверно, думаешь, как это немыслимо трудно было, жить где-то в лесу, у Полярного Круга, в кучей детей, какие жертвы! А какие жертвы? Жертва одна – не пить, точнее не запивать. И всё. Я тебе вполне серьёзно говорю, достойно приспособиться к жизни без людей куда проще, чем жить среди них…

Почти стемнело, и мы ушли с берега обратно, к нему в его «усадьбу». Я, по инерции, заходил с ним в один флигель, в другой, он знакомил меня с кем-то из его дочерей, подъехал один из зятьёв, был там, показавшийся мне высоченным, Михаил, его второй сын, внуки… Все были любезны. Всем было не до меня. Кому был нужен чужой, стареющий, лысоватый мужик, нетрезвый и невесёлый… Шура уже приготовила мне комнату, я кивал, уже точно зная, что не останусь у них. Матвей разогнался, мы добавили ещё. Потом я пошёл с сигареткой «подышать», тихо пробрался к воротам, открыл засов, выгнал машину, прикрыл за собой основательные створки, в которые прошёл бы любой грузовик, и уехал. Я почти никогда не ездил за рулём даже выпив пива, испытав один раз страшно унизительное состояние бесправного человека, которого остановили, и от него запах. Но на этот раз мне было всё равно, поймают меня, отберут машину, права. Я мчался тёмным шоссе, даже не сбавляя ход у светлых пятен постов автоинспекции. Дорога почти не осталась в памяти. Сохранилось только ощущение дурацкой, никчемной гонки с этими светлыми пятнами. Я был крепко пьян, но дело не только в алкоголе. Телефон я отключил ещё у ворот Матвея.

Залитая светом река кольцевой автодороги – последнее, что я вспомнил, когда проснулся в своей кровати, обутый, но в майке. Куртка и рубашка валялись по дороге из прихожей в спальню. Машины под окном не было. Или её украли, или я не знаю – что. Я уже ничего не мог изменить. Я разделся, принял душ и снова лёг.

Этот день был выходной. В более-менее приличный вид я привёл себя к обеду. Потом пошёл на улицу, к гаражам через два квартала. Оказывается, машину я поставил в гараж. Только не задом, как обычно, а передом. И даже не поцарапал. Что-то смутное проступило в памяти. Я сел за руль, выехал, блямкнул датчик, сообщив о почти пустом баке, и я решил поехать заправиться. Сторож Володя махнул мне рукой, я помахал ему, повернул в ворота гаражного кооператива, и у меня отвалилось переднее колесо. Две шпильки были срезаны, а оставшиеся три – открутились. Мы с Володей заменили колесо, поставив его на три живые шпильки, я осторожно съездил на заправку, купил бутылку, мы с Володей выпили, и я ушёл домой. Там я понял, почему колесо не отвалилось чуть раньше, когда я мчался пьяный по ночному Симферопольскому шоссе. Думаю, что понял правильно, и начал записывать всю эту историю про Матвея Пухова. До этого я не писал ничего, кроме письменных переводов и служебных записок.

А теперь, после того, как за несколько вечеров, я записал то, что вспомнил, я отнесу это своему приятелю, может быть ему будет интересно, и он отредактирует, он сможет.

__________________________________________________

Через несколько дней, автор этих строк не отвечал на звонки. А через месяц, в его квартире жили другие люди, которые сняли её на длительный срок. Хозяин уехал, - сказали они. Надолго? Они не знают, деньги отсылают «до востребования». Куда? Велели – не говорить.

Редактор записей.